«Апокалипсис»//Беги, Лапа, беги!

Путь успешного артиста предсказуем как плохое кино: сперва хочется просто увидеть свое имя в титрах, потом — выйти на первые роли. А после того, как заработан первый миллион, появляется новый интерес — поиграть в продюсера и режиссера. К чести голливудского героя Мела Гибсона, надо признать: он, в отличие от того же Роберта де Ниро, умудряется преуспевать во всех названных сферах. И чем менее интересными становятся его экранные появления, тем больше пафоса набирают режисерские проекты. От камерной драмы «Человек без лица» до прямого репортажа с распятия Христа. Куда уж дальше? Оказывается, есть куда. Следующая остановка — конец света, «Апокалипсис».

Первые вести о том, что Гибсон затеял фильм из индейской жизни, вызвали общее недоумение и озадаченность. Кино из жизни доколумбовой Америки? На корневом наречии майя? С максимальным погружением в этнографическую архаику? Кому это нужно и кто пойдет на все это смотреть? Забегая вперед, скажем: циники и скептики посрамлены. Мел Гибсон сделал-таки довольно впечатляющий фильм. Другой вопрос: зачем?

Начнем с названия. Русская версия — «Апокалипсис» — выглядит стандартно и не передает авторского замысла. Поскольку оригинальное «Apocalypto» — придуманное Гибсоном «интернациональное» слово, однозначно отсылающее к библейскому образу конца света. Смысл в том, чтобы оно не нуждалось в переводе и с ходу читалось любым зрителем. Режиссер мыслит глобально и обращается сразу ко всему человечеству. На такой подход настраивает и эпиграф к фильму, утверждающий: причина гибели любой цивилизации — в ней самой. Вы думали это про древних майя? Нет, родные, это про вас.

Гибсон закрепляет в «Апокалипсисе» наработки «Страстей Христовых», меняя континент и эпоху, но не сочный визуальный стиль и экзальтированную интонацию уличного проповедника. В сумме это выглядит довольно странно: мы получаем экшн с моралью.

Незатейливый сюжет о Лапе Ягуара — воине из лесной деревни, захваченном в плен людьми из каменного города и чудом спасшемся от смерти на жертвенном камне, его чудесном побеге и долгом странствии по джунглям с преследующей по пятам командой убийц вполне достоин голливудской «Трудной мишени» и российской «Охоты на пиранью». Смертельное противоборство «хорошего» индейца из примитивного племени и «плохого» военачальника — представителя высшей, городской цивилизации — напоминает знаменитую схватку Шварценеггера с инопланетным охотником из «Хищника». Тем более, что в обоих случаях героя выручает одна и та же уловка: заманить врага в охотничью западню.

Линия беременной жены Лапы Ягуара, сперва с маленьким сыном прячущейся от убийц в колодце, затем чуть не утонувшей в потоках тропического дождя, рожающей по горло в воде и — не хуже штирлицевской радистки Кэт — повисающей на скале с двумя детьми на руках, эксплуатирует нежные чувства зрителя не хуже очередной индийской мелодрамы. Само по себе это могло бы стать нормальным экзотическим боевиком — тем более, что работа и оператора, и художника по костюмам и фирменного гибсоновского композитора Джеймса Хорнера действительно безупречна. Но есть еще Гибсон-моралист, обеспокоенный упадком западного мира. И он настойчиво вступает в самые неподходящие моменты.

Налет вооруженных до зубов майя на простодушных лесных обитателей, щеголяющих по джунглям в архаическом аналоге стрингов, представлен почти военной операцией во Вьетнаме или Ираке. Политическая элита майя — сплошь в перьях и нефритовых украшениях (и, судя по всему, постоянно под кайфом) — развлекает народ кровавыми жертвоприношениями, а в паузах обращается к «электорату» с пафосными речами вроде «Мы избранный народ! Нам суждено приблизиться к богам!»

Особо представлен шоу-биз: танцовщицы, дергающиеся вокруг обреченных на смерть пленников и циркачи, жонглирующие отрубленными головами. Настенные росписи — сплошь «пропаганда насилия и жестокости». Полуголые бойцы с каменными ножами гоняют по тропическим лесам со звериной грацией раздетого американского спецназа. Мир распада, триумф декаданса, у которого нет будущего.

По Гибсону, майя обречены, поскольку лишены духовного стержня. В этом — настоящий Апокалипсис империи, построенной на крови и насилии. А белые паруса испанских каравелл, появляющиеся в финале — знак не столько интервенции, сколько новой страницы. Думаете, дальше будет лучше?

Скандала, соразмерного тому, что возник вокруг «Страстей Христовых», нет и не будет: тема не та. Большинство воспримет «Апокалипсис» просто как очередной крепко сбитый экранный опус. И забудет сразу по окончании сеанса. Если, конечно, досидит до конца.