«Сын соседки по камере плакал и говорил, что мама умерла, а от него это скрывают»

Как дети переживают арест родителей? Насколько сильно меняется их быт и психологическое состояние? «Салiдарнасць» cпросила об этом самих родителей, переживших заключение после протестов 2020 года.

Как матери отказали во встрече с сыном, потому что посещение СИЗО травмирует ребенка

Минчанку Ольгу Ритус, наблюдательницу на президентских выборах 2020 года, задержали в апреле 2022-го. Статья — «народная», обвинения — стандартные. Ольгу обвинили в том, что она участвовала в акциях протеста, и квалифицировали их как групповые действия, грубо нарушающие общественный порядок. Женщине присудили 3 года домашней химии, и вскоре она уехала из Беларуси.

У Ольги двое сыновей. На момент задержания мамы старшему было 16 лет, он жил в Польше и учился в Ягеллонском университете. Сначала он собирался стать военным в Беларуси, но после того, как в 2020 году задержали его бабушку — бывшую свекровь Ольги — его мировоззрение изменилось:

— В письме в Ягеллонский университет он писал, что очень любит свою страну, но сейчас не имеет возможности изучать там международное право, а ему очень нужно его знать, чтобы в будущем отстаивать Беларусь и белорусов на международной арене.

Младшему сыну, когда маму задержали, было 12. С трех лет он жил только с Ольгой, но когда она оказалась в изоляторе, папа взял мальчика к себе. По словам собеседницы, сыну пришлось быстро повзрослеть: он стал сам готовить еду, брать на себя больше дел по дому и в целом стал более самостоятельным. А еще за три месяца маминого отсутствия он вырос на 20 сантиметров.

Несколько раз за время нашего разговора Ольга повторяет, что за то время, пока она была в СИЗО, жизнь младшего сильно изменилась в бытовом плане: «Отец из-за своего графика не мог возить его на занятия по горным лыжам, а еще из гимназии нас попросили забрать документы. Я не уверена точно, связано ли это с моей статьей, но думаю, что это было бы слишком странное совпадение».

Впрочем, когда Ольга вышла из СИЗО, к горным лыжам ее сын так и не вернулся. Во-первых, он знал, что его спортивная школа отказалась написать положительную характеристику его маме, а во-вторых, его стал раздражать белорусский государственный флаг, и он не хотел себя с ним ассоциировать. А изображения флага, по ее словам, в спортивной школе были везде – его не только поднимали на соревнованиях, он был также на форме и на снаряжении.

Очень часто для политзаключенных в Беларуси действуют негласные ограничения на переписку. Это еще одна форма давления — лишить человека возможности общаться с родными и получать поддержку от друзей и даже незнакомых людей.

Ольге в этом плане повезло, и цензор СИЗО пропускал письма от ее сыновей: «Я до сих пор благодарна цензору, что не лишил меня связи с сыновьями. Это была огромная поддержка для меня».

Сыновья собеседницы не сомневались, что мама жива, и надеялись, что скоро она к ним вернется. А вот соседкой Ольги по камере оказалась женщина, чей ребенок не знал мамин почерк и не верил родным, что письма пишет действительно она. Он плакал и говорил, что мама умерла, а от него это скрывают, чтобы не расстраивать.

Эта история может быть не единственной в своем роде: сейчас дети могут подолгу не знать почерк родителей, потому что рукописные записки заменились перепиской в мессенджерах. И в обычной жизни в этом нет ничего плохого, а вот в экстренной ситуации такая модернизация быта может сыграть злую шутку.

— Мой младший сын знал, что я жива, и он очень хотел меня увидеть. Первый следователь обещал, что устроит нам свидание, но в итоге, когда я написала ходатайство, мне отказали, сославшись на то, что посещение данного заведения травмирует ребенка, — рассказывает Ольга.

Ей тогда не помогли ни письма сына, в которых он признавался, что скучает, ни объяснения, что он всю жизнь жил с мамой, и сейчас ему тяжело дается разлука, ни рассказы о том, что задержали Ольгу на работе, и у нее даже не было возможности попрощаться с семьей.

— Старшему сыну я запретила ехать в Беларусь, потому что боялась за его безопасность. Мне несколько раз угрожали, что его тоже посадят, ведь ему уже 16 лет. Он оставался в Польше, и к нему не мог приехать никто из родных, чтобы поддержать. Ему было очень сложно, и быстро развилась тяжелая депрессия. В итоге он завалил сессию — не потому, что плохо учился (он учился очень хорошо), а потому, что просто не мог поднять себя с постели и пойти на экзамены, — говорит Ольга, и по ее голосу становится понятно, что для нее это болезненная тема.

Будучи в СИЗО, она не могла помочь сыну, и, по ее словам, он остался один на один с этой бедой: другие приняли его депрессию за обычную лень. Со временем подросток обратился к врачу, начал принимать лекарства и сейчас чувствует себя намного лучше.

Но возникли бюрократические проблемы. Польская студенческая виза у сына Ольги уже закончилась, а скоро закончится и срок действия белорусского паспорта. В Польше он все еще находится легально, но семья раздумывает, как ему быть дальше. Скорее всего, он будет подаваться на международную защиту вместе с мамой и младшим братом.

Младшему вся эта ситуация тоже далась тяжело психологически. Когда мама вышла на свободу, он стал спать с ней и крепко прижимался по ночам.

— Он в целом стал очень тревожным. Вот в польской школе мне надо было заполнить кое-какие документы в кабинете, а он должен был ждать меня в коридоре. Так он просил, чтобы я не закрывала двери, потому что любое расставание со мной, даже такое короткое, воспринимается им как угроза.

Я объясняю, что мы в безопасности, что теперь все хорошо. Но он все равно боится. Эта вынужденная разлука стала для него сильной травмой, — рассказывает Ольга.

По ее словам, дополнительные трудности для сыновей создало и то, что, пока она была в тюрьме, им пришлось оказывать поддержку бабушке:

— Она была в очень плохом состоянии, и они, подростки, взяли на себя роль взрослых и успокаивали ее, как могли. Однажды старший сын сказал: «Бабушка, знаешь, боль пройдет, а гордость за маму останется навсегда».

Как мама устраивает видеозвонки с детьми из колонии

Активистку Антонину Коновалову задержали перед воскресным маршем 6 сентября 2020 года. Сначала ее осудили по административной статье, обвинив в участии в несанкционированном массовом мероприятии, а после суда она исчезла.

На Окрестина ее матери говорили, что Антонину отпустили, и что она наверняка где-то «пьет пиво». И только когда родители написали заявление об исчезновении дочери, им сообщили, что Антонина задержана на 72 часа по подозрению в совершении преступления. Через трое суток она на свободу не вышла.

Вскоре мама активистки, Анна Коновалова, увезла внуков из Беларуси из соображений безопасности. А в начале октября задержали мужа Антонины Сергея Ярошевича.

Дети не видели задержания родителей, но им пришлось пережить два обыска.

— Конечно, это был огромный стресс для них, — вспоминает Анна. — Представьте: мамы нет, по дому ходят силовики, которых явно не звали в гости. И если первый обыск проходил более-менее мягко, то во второй раз это был будто вооруженный налет прямо на глазах у малышей.

Бабушка очень хотела уберечь 6-летнего Ваню и 4-летнюю Настю от всего этого, но на прямой вопрос о том, где находится мама, сказала правду.

Этот вопрос задал Ваня, когда они вместе с Настей проходили в три часа ночи белорусско-украинскую границу.

— Мы шли по нейтральной полосе, и он спрашивает, правда ли, что мама в тюрьме. Я не стала ничего придумывать и сказала правду. Да, мама в тюрьме, — пересказывает свои слова Анна.

Первые три месяца она с детьми была в Украине. Бабушка не объясняла внукам, почему они уехали, чтобы не пугать еще сильнее. Но она им и не лгала. Просто предполагая, к чему готовы Ваня и Настя, а что будет слишком, женщина преподносила информацию так, чтобы дополнительно их не травмировать.

Но все равно, рассуждает Анна, внукам было сложно. Их вырвали из их привычного окружения, им пришлось переживать и исчезновение родителей, и переезд в две новые страны: через три месяца жизни в Украине Анна увезла их в Польшу, где они сейчас и живут. В Беларуси остался ее муж, отец Антонины, который поддерживает дочь.

По словам собеседницы «Салiдарнасцi», когда Антонина и Сергей были в СИЗО, у них было больше свободного времени, и они часто писали детям. Сейчас, когда они в колониях (оба получили пять с половиной лет лишения свободы), все иначе.

Папа часто оказывается в ШИЗО, мама много работает, и у нее остается мало времени и сил. Но у нее есть возможность дважды в месяц созваниваться с детьми по видео.

По словам Анны, для Вани и Насти — это большая радость.

— Но во время первого созвона у детей был настоящий шок. Оказалось, они были уверены, что мама и папа вместе, и что они сейчас вчетвером смогут пообщаться. Тот факт, что родители находятся в разных местах, и что их нельзя увидеть вместе, стал для них большим ударом, — вспоминает бабушка.

Как при обыске сотрудники ГУБОПиК «только немного разгромили кухню», увидев в квартире детей

Инна Широкая — мать пятерых детей из Гродно, которая 9 августа 2020 года проголосовала за Александра Лукашенко, но изменила свои политические взгляды в тот же день, когда после оглашения результатов выборов ОМОН задержал и избил ее 18-летнего сына.

Женщина стала выходить на протесты, из-за чего спустя более полутора лет ее задержали. Обвинили, как это принято, в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок. Суд приговорил Инну к трем годам домашней химии. Вскоре после выхода из СИЗО она эвакуировалась из страны и сейчас живет в Польше

Задерживали участницу протестов дома. Утром того дня, когда один из сыновей пошел в колледж, он не закрыл дверь на замок, поэтому сотрудники ГУБОПиК сами тихонько вошли в квартиру.

Инна вспоминает, что во время обыска они «сильно не жестили, и только немного разгромили кухню». Она отмечает, что поведение силовиков сильно изменилось, когда они увидели детей:

— В целом у меня сложилось впечатление, что в присутствии детей сотрудники ГУБОП себя контролировали, да и я тоже изо всех сил держалась. А еще, возможно, их волновало, как история о моем задержании будет выглядеть в СМИ. Один даже сказал другому: «Как думаешь, через сколько времени история этой несчастной будет на N*xta?». В любом случае, они вели себя более-менее сдержанно.

Во время обыска Инне разрешили позвонить матери, чтобы она приехала и написала заявление на опеку над детьми. Около полутора часов все ждали, пока женщина приедет, и Инна вспоминает, что тогда совсем не боялась, что детей могут отобрать. Недалеко от нее жил бывший муж, отец детей. Если бы не удалось оформить опеку на маму или сестру Инны, детей должны были бы передать ему.

Но до этого и не дошло – дети остались с бабушкой и тетей.

Из СИЗО Инна писала сыновьям и дочерям каждый день, и это были отдельные письма для каждого:

— Старшая дочь почти сразу после моего задержания уехала в Армению, потому что ей тоже грозила статья за протесты. И старший сын уже жил отдельно. То есть, я понимала, что одно письмо на всех писать не получится.

Это было очень сложно, потому что в камере у тебя событий никаких нет, и в основном в моих письмах были эмоции и мечты о будущем. Я понимала, что детям такая форма общения непривычна, и предлагала им разные альтернативы — например, чтобы они писали мне небольшие письма в телеграме или наговаривали голосовые сообщения, а я бы их почитала и послушала, когда выйду на волю.

Письма друзьям и от друзей ходили плохо, а вот переписка Инны с детьми была регулярной. На вопрос, насколько сильно изменилась их жизнь после ее задержания, она отвечает, что больших изменений будто и не было.

Во многом это стало возможно благодаря заботе окружающих: «Конечно, дети очень скучали, но нам всем очень повезло, что неравнодушные будто окружили нас молчаливой заботой. В школе к детям относились хорошо и поддерживали их, мне там написали хорошую характеристику, семье очень помогали друзья.

Через месяц после ареста Инны у ее мамы обнаружили онкологическое заболевание. Периодически ей приходилось ложиться в стационар, и дети в эти периоды жили одни. Семья это не афишировала, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Когда Инну выпустили, по словам самой женщины, все ее домочадцы «будто выдохнули и вернулись к обычной жизни».

— Я не заметила, чтобы у детей был какой-то особенный период адаптации, нет. Они просто вернулись к обычному образу жизни. Да и быстро стало понятно, что все происходящее очень надолго или вообще навсегда, так что мы скоро уедем из страны, поэтому они пытались будто насладиться Беларусью напоследок — ходили в любимые места, встречались с друзьями.

Сейчас не все дети поддерживают Инну в ее желании рассказывать о том, что она пережила. Старшая дочь считает, что это проявление эгоизма и нежелания считаться с близкими. По ее мнению, мамина активность ставит под удар всю семью.

«Ребенка нельзя обманывать»

По словам психолога Анны Мотуляк, для детей, чьи родители оказались в тюрьме, последствия могут быть очень разными. Многое зависит от обстоятельств: был ли ребенок свидетелем задержания, насколько это оказалось травматично для него, была ли у него возможность этот опыт переработать.

— Крайне важно, чтобы ребенку было с кем поговорить, прожить чувства, с кем-то разделить этот ужас. Если он не был свидетелем, то знает ли он, что на самом деле произошло, или от него скрывают правду и рассказывают, что мама и папа куда-то уехали и скоро вернутся? — объясняет она.

Лгать детям, будто родители уехали в командировку или что-то в этом роде, психолог не советует. Ребенок замечает, что происходит вокруг, и видит, что другие взрослые тревожатся и ведут себя совсем не так, как если бы мама с папой просто были в отъезде.

В такой ситуации он начинает фантазировать, а фантазии обычно вызывают огромное напряжение. Не зная, что происходит в действительности, ребенок фантазирует о самом страшном.

Сказанная ему правда ослабляет напряжение.

— Но важно, какого возраста этот ребенок. Потому что то, что сможет понять подросток, для младшего школьника будет тяжело, — отмечает Анна.

По ее словам, говорить детям правду важно еще из-за такого явления как детский эгоцентризм. Он особенно присущ малышам в возрасте 3-5 лет, но часто встречается и в более старшем возрасте. Детям может казаться, что все в мире — и плохое, и хорошее — происходит из-за него. И первое, о чем начинает фантазировать ребенок после исчезновения родителей, — что они пропали по его вине. Поэтому детям надо говорить правду, адаптируя ее с учетом их возраста. И обязательно проговаривать, что вины ребенка в происходящем нет, резюмирует собеседница.

Если временно остаться без родителей пришлось ребенку ваших друзей или близких, то лучшее, что вы можете сделать – это при необходимости взять его в свою семью или периодически навещать и проводить вместе время. Но если вы не можете это сделать, но у вас есть возможность, например, оплатить встречи ребенка с психологом, то это тоже прекрасный вариант, считает Анна.

— Очень важно, чтобы у ребенка была какая-то опорная фигура, рядом с которой он может разделить свои чувства по поводу происходящего, — отмечает психолог. — И, конечно, нужно, чтобы ребенок чувствовал тепло, любовь и защиту. Когда такое происходит с родителями, особенно с двумя, у детей подрывается базовое доверие к миру. Они чувствуют себя брошенными и могут злиться в том числе на родителей, что те их бросили.

Несмотря на тот факт, что это произошло не по воле родителей, дети все равно могут испытывать злость, и это нормально.

А вот что она категорически не советует делать: врать ребенку, запрещать ему какие-то эмоции или обесценивать его чувства фразами вроде «Ты только не обижайся на папу!», «Они же не виноваты, они не специально!».

— Травма происходит, как правило, именно от того, что ребенку не с кем поговорить, и что он остается один на один с чувствами, которые его психика не в силах переработать, — подытоживает Анна.