«Советскую власть рассматриваю как насилие государства над народом, истекающим кровью»

Николай Алексеевич Клюев родился 10 ноября 1885 года в деревне Коштуг Олонецкой губернии.

В девяносто девятое лето

Н.Клюев

Мать Клюева, Прасковья Дмитриевна, наша землячка, уроженка Витебска, талантливая сказительницы и плакальщица, обучила сына "грамоте, песенному складу и всякой словесной мудрости". Она же, когда Николаю исполнилось 14 лет, послала его к соловецким старцам "на выучку". В их библиотеке он познакомился с древними рукописными и печатными книгами.

Первые стихи Клюева вышли в 1904 году в Петербурге. Здесь же в 1915 году судьба свела его с Сергеем Есениным. Их называли "крестьянскими поэтами". Вот так по словам К.Азадовского реагировал на это Сергей Есенин: "Мы, Николай, — говорил он Клюеву, — не должны соглашаться с такой кличкой! Мы с тобой не низы, а самоцветная маковка на златоверхом тереме России; самое аристократическое, что есть в русском народе".

Факты личной судьбы Николая Клюева и его самобытные произведения надолго были вычеркнуты из истории нашей культуры в связи с гибелью поэта в волне репрессий 30-х годов.

Версия о Клюеве-кулаке была придумана критиками. В журнале "Печать и революция" в 1929 году Б.Ольховой, а затем Осип Бескин в статье "Бард кулацкой поэзии" обвинили Клюева в пропаганде новобуржуазной идеологии. Поэт, творчество которого питалось родниками великой славянской культуры, подвергся ожесточенным преследованиям...

2 февраля 1934 года к поэту Николаю Клюеву, жившему в крохотной квартирке в полуподвале дома по Гранатному переулку, нагрянуло ОГПУ. Оперуполномоченный Н.Х.Шиваров прихватил с собой дворника дома: как сказано в ордере на арест, "все должностные лица и граждане обязаны оказывать сотруднику, на имя которого выписан ордер, полное содействие". Подписал ордер заместитель председателя ОГПУ Яков Агранов.

После обыска Клюев вместе с изъятыми у него рукописями был отвезен во внутренний изолятор ОГПУ на Лубянку. Там ему дали заполнить анкету.

"Год и место рождения: 1885, Северный край.

Состав семьи: холост".

Через шесть дней, 8 февраля, арестованному было предъявлено постановление.

"Я, оперуполномоченный 4-го отделения секретно-политического отдела ОГПУ Шиваров, рассмотрев следственный материла по делу N 3444 и принимая во внимание, что гражданин Клюев достаточно изобличен в том, что активно вел антисоветскую агитацию путем распространения своих контрреволюционных литературных произведений, постановляю:

Клюева привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58-10 УК РСФСР. Мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей".

Арестованный "достаточно изобличен" еще до начала следствия. Во-первых, есть указание Ягоды, да и для кого в Москве секрет — кто такой Клюев! Сами братья-писатели заклеймили его как "отца кулацкой литературы", изгнали из своих рядов, ни одна редакция его не печатает. Кормится он, читая стихи на чужих застольях, говорят, и милостыню на церковной паперти просит...

Все так и было: и нищета, и открытая враждебность официальных кругов, и травля в печати. И предрешенность дальнейших событий. Цепочка злого навета дошла до самого верха: по свидетельству тогдашнего ответственного редактора "Известий" И.Гронского, арест санкционировал сам Сталин.

Словом, дело Клюева было для оперуполномоченного очевидным, и он "провернул" его быстро — всего за месяц.

15 февраля состоялся решающий допрос. В протоколе содержатся важные данные, касающиеся родословной поэта.

"В 1906 году был приговорен к шестимесячному тюремному заключению за принадлежность к "Крестьянскому союзу", а в 1924 году в г. Вышегре арестовывался, но был освобожден (без предъявления обвинения).

Семейное положение: брат Петр Клюев, 53 года, рабочий, живет в Ленинграде; сестра — Клавдия Расщеперина, 55 лет, живет в Витебске..."

Протокол допроса содержит отрывки из неизвестных до сих пор стихов поэта. Надо иметь в виду, что, хотя внизу каждой страницы есть подпись Клюева: "Записано с моих слов, верно и мною прочитано" — все же составил протокол, направляя его по-своему, оперуполномоченный. Вряд ли, например, Клюев мог назвать свои взгляды "реакционными"...

Вопрос: Каковы ваши взгляды на советскую действительность и ваше отношение к политике Коммунистической партии и Советской власти?

Ответ: Мои взгляды на советскую действительность и мое отношение к политике Коммунистической партии и Советской власти определяются моими религиозно-философскими воззрениями.

Отсюда мое враждебное отношение к политике компартии и Советской власти, направленной к социалистическому переустройству страны. Практически все мероприятия, осуществляющие эту политику, я рассматриваю как насилие государства над народом, истекающим кровью и огненной болью.

Вопрос: Какое выражение находят ваши взгляды в вашей литературной деятельности?

Ответ: Мои взгляды нашли исчерпывающее выражение в моем творчестве. Конкретизировать этот ответ могу следующими разъяснениями. Мой взгляд, что Октябрьская революция повергла страну в пучину страданий и бедствий и сделала ее самой несчастной в мире.

Более отчетливо и конкретно я выразил эту мысль в стихотворении о Беломоро-Балтийском канале, в котором я говорю:

То Беломорский смерть-канал,

От глаз чужих в глухие топи...

Еще через пять дней, 20 февраля, обвинительное заключение было готово. Клюев обвинялся в преступлениях, предусмотренных статьей 58-10, "в составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений". "В предъявленном ему обвинении сознался..."

"Полагая, что приведенные Клюевым показания виновным его подтверждают", Шиваров "постановил: считать следствие по делу законченным и передать его на рассмотрение Особого совещания при коллегии ОГПУ". "Согласен" — наложил резолюцию помощник начальника СПО ОГПУ Горб, "Утверждаю" — начальник СПО ОГПУ Г.Молчанов.

На заседании коллегии ОГПУ 5 марта Клюев шел по счету восемнадцатым — поток!

ПРОТОКОЛ

заседания коллегии ОГПУ (судебное) от 5 марта 1934 года

Постановили: Клюева Николая Алексеевича заключить в исправтрудлагерь сроком на пять лет, с заменой высылкой на тот же срок, считая с 2/II-34 г.

Колпашево — город мучений

В поселок Колпашево Нарымского края административно-ссыльный Н.Клюев прибыл этапом 31 мая 1934 года. От Томска баржу, трюм которой был набит ссыльными, тащили на буксире. Прибыв на место, пришвартовались недалеко от здания Нарымского окружного отдела НКВД.

В письмах Клюева поражают краски и образы, которыми он рисует жуткую картину Нарымского края тех лет: "...все чужие друг другу и даже, и чаще всего, враждебные, все в поисках жранья, которого нет, ибо Колпашев — давным-давно стал обглоданной костью. Вот он — знаменитый Нарым! — думаю я....Безмерно сиротство и бесприютность, голод и свирепая нищета, которую я уже чувствую за плечами. Рубище, ужасающие видения. страдания и смерти человеческие здесь никого не трогают. Все это - дело бытовое и слишком обычное. Я желал бы быть самым презренным существом среди тварей, чем ссыльным в Колпашеве. Недаром остяки говорят, что болотный черт родил Нарым грыжей...".

На мой взгляд, понятию человеческой нравственности противоречит позиция — скрывать имена палачей, участвовавших в преступлениях против своего народа. Нельзя уводить от суда истории тех, кто совершал злодеяния, прикрываясь интересами их ныне живущих детей. Имена палачей должны быть названы вместе с именами их жертв. Это также необходимо сделать во имя светлой памяти немногочисленных чекистов, отказавшихся участвовать в репрессиях и погибших в годы произвола.

Можно назвать имена сотрудников Нарымского окротдела НКВД. В их ряду несли свою "нелегкую службу" и те, кто распоряжался судьбой Н.К.Клюева в Колпашеве и Томске: Мартон, Шкодский, Подольский, Басов, Веледерский и другие.

Распускаю серые завязки дела N 47165. Завязанные в 1937 году, они более полувека хранили тайну гибели поэта.

Пожелтевшие страницы документов, как пулеметной очередью, перетянуты наискосок резолюциями: "Осужден по 1 категории тройкой. Особоучетник. Кон. ср. 2/11-39 г.; В дело массов."

Нетрудно догадаться: массов. — массовых репрессий.

Первую запись в деле особоучетника ссыльного Клюева сделал оперуполномоченный Нарымского ОГПУ Шкодский.

Из анкеты арестованного, заполненной 31 мая 1934 года Шкодским, узнаем: Клюев Николай Алексеевич, "писатель-поэт", неимущий, из крестьян, проживал в Москве, по пер. Гранатный, 12, кв. 3.

Видимо, с большим пренебрежением относился оперуполномоченный Шкодский к ссыльному. Иначе не объяснишь торопливость, ошибки, невнимательность при составлении документа. Понятна и его издевка, когда о высокообразованном поэте Николае Клюеве он пишет в анкете: образование — низшее.

В письме своему другу поэту С.Клычкову в июне 1934 года из Колпашева Клюев писал:

"Я сгорел на своей Погорельщине, как некогда сгорал мой прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском. Кровь моя волей-неволей связует две эпохи: озаренную смолистыми кострами и запахами самосожжений эпоху царя Федора Алексеевича и нашу, как юную и потому многонезнающую. Я сослан в Нарым, в поселок Колпашев на верную и мучительную смерть. Она, дырявая и свирепая, стоит уже за моими плечами. Четыре месяца тюрьмы и этапов, только по отрывному календарю скоро проходящих и легких, обглодали меня до костей. Ты знаешь, я вообще слаб здоровьем, теперь же я навсегда загублен, вновь опухоли, сильнейшее головокружение, даже со рвотой, чего раньше не было.

Поселок Колпашев — бугор глины, туго набитый почерневшими от бед и непогодиц избами, дотуга набитый ссыльными. Есть нечего, продуктов нет или они до смешного дороги... Мерзлый нарымский торфяник, куда стащат безгробное тело мое, должен умирить и врагов моих, ибо живому человеческому существу большей боли и поругания ни убавить, ни прибавить".

Клюев прожил в Колпашеве чуть больше четырех месяцев. Ему, больному, оставаться на зиму в поселке означало верную смерть. Не было ни одежды, ни пищи, ни денег, ни медицинской помощи. Переживая "зенит своих художественных способностей", Клюев старается добиться перевода в Томск. Он пишет заявления во ВЦИК, письма друзьям в Москву.

Их ходатайства за Клюева перед Оргкомитетом Союза советских писателей, которым руководил А.М.Горький, а также перед властями помогли облегчить участь поэта и организовать его перевод в Томск.

"На самый праздник Покрова меня перевели из Колпашева в город Томск, это на тысячу верст ближе к Москве. Такой перевод нужно принимать за милость и снисхождение, но, выйдя с парохода в ненастное и студеное утро, я очутился второй раз в ссылке без угла и без куска хлеба. Уныло со своим узлом я побрел по неизмеримо грязным улицам Томска...".

Еще находясь в Колпашеве, Клюев очень переживал, что если его перевод не состоится до 20 октября, то он будет обречен провести зиму в Нарыме. После отправки вверх по реке последнего парохода всякая связь прерывалась на время ледостава и до тех пор, пока не пробьют зимник по Нарымскому тракту.

Точную дату перевода поэта из Колпашева можно установить по справке.

"Нарымский окротдел НКВД настоящим сообщает, что адмвысланный КЛЮЕВ Николай Алексеевич выбыл в гор. Томск 8 октября 1934 года.

Вр. ОП. Упол. УСО Шкодский

Можно предположить, что перевод Клюева в Томск именно в эти сроки был результатом заступничества кого-то из высоких "чинов НКВД", потому что официальное решение о переводе Клюева было принято полтора месяца спустя.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА

Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних Дел СССР от 17 ноября 1934 г.

Ответственный секретарь Особого Совещания Фельдман

Трагические дни

Томский период жизни Николая Алексеевича можно частично воспроизвести по его письмам. В них был длительный перерыв: с начала марта по июля 1936 года от Клюева не было получено ни одного письма. Почему? Можно предположить, что его лечили в больнице, находящейся на "острожном" режиме. Сейчас можно документально подтвердить, что Клюев был арестован 23 марта 1936 года и привлекался к ответственности как участник церковной крестьянской группировки. Освободили его 5 июля 1936 года "в виду его болезни — паралича левой половины тела и старческого слабоумия".

В письме к жене поэта С.Клычкова Варваре Николаевна Горбачевой он писал: "С марта месяца я прикован к постели. Привезли меня обратно к воротам домишка, в котором я жил до сего только 5 июля".

Разбитый параличом Клюев терпел невыносимые тяготы:

"Теперь я в своей комнатушке среди чужих людей, которым я нужен, как собаке пятая нога. День и ночь лежу, сегодня первый раз сполз к столу и, обливаясь потом от слабости, пишу Вам... Тоскую невыразимо, под несметными избяными мухами — лежу в духоте, давно без бани, вымыть некому, накормить тоже. Левая рука висит плетью. На ногу ступаю маленько. Она распухла как корчага".

Человек богато одаренный, обладающий высоким интеллектом, Клюев был вынужден пребывать в унижении, переносить презрение и хамство окружавших его людей:

"...Анна Исаевна — моя хозяйка по квартире, властная базарная баба, взялась меня кормить за 75 руб. в месяц. На исходе месяца начинаются справки — получил ли я перевод и т.п. Следом идут брань, придирки. Очень тяжело. Слез моих не хватает и я лежу, лежу... С опухшей, как бревно, ногой, с изжелта-синей полумертвой рукой".

"Мороз под сорок. Я без валенок, и в базарные дни мне реже удается выходить за милостыней. Подают картошку, очень редко хлеб. Деньгами от двух до трех рублей...".

Все эти письма относятся к периоду жизни Николая Алексеевича по адресу: пер. Красного Пожарника, 12.

Светлые минуты

Но были в томский период жизни Клюева и светлые моменты. Дом по Старо-Ачинской, 13 — его последний до ареста приют. Здесь он обрел покой, теплоту русских сердец и смог погрузиться в работу.

Хочется немного рассказать о семье Балакиных, которые приютили поэта в последние месяцы его жизни и проводили его в последнюю печальную дорогу.

Мария Алексеевна Балакина, в девичестве Зоркальцева, родилась в селе Зоркальцеве под Томском. Ее муж, Василий Петрович Балакин, был инженером, работал заведующим мельницей, на паровом котле, начальником электростанции. После гражданской войны под его руководством за три месяца был восстановлен золоторудник "Онон" в Забайкалье.

Василий Петрович в 1926 году трагически погиб вместе с маленьким сыном Женей. После гибели мужа и ребенка Мария Алексеевна с двумя детьми -Лизой и Сергеем — переехала в Томск. В ее доме и провел последние месяцы до ареста Николай Клюев.

О том, что Клюев написал в Томске несколько поэм, он пишет В.Н.Горбачевой: "Передайте ему, что я написал четыре поэмы...".

Вы обещали нам сады

/"Поэту Сергею Есенину"/

Один из лучших поэтов Советского Союза брошен в далекую ссылку — в нищету, бездомность, одиночество, унижение. Помирать. А в это время в Москве с большой помпой проходил Первый съезд советских писателей, и мало кто из делегатов вспоминал о Клюеве, все они на этом светлом торжестве приветствовали светлое настоящее и еще более светлое будущее, в котором многие из них скоро пойдут за Клюевым той же скорбной дорогой.

В последний скорбный путь. К бессмертию

Дальнейшая судьба Николая Клюева долгое время была окутана легендами и домыслами, и лишь недавно стали известны ее подробности...

Как обской прибой, накатывалась волна террора на Сибирский край. Известно, что летом 1937 года по республикам, краям и областям направлялись особоуполномоченные, чтобы наладить и обеспечить выполнение указаний об усилении репрессий.

Жернова террора работали с утроенной быстротой. 5 марта 1934 года дело Клюева было пересмотрено восемнадцатым по счету (в день). Дело, по которому Николай Клюев был приговорен "к высшей мере социальной защиты" — расстрелу, рассматривалось 13 октября 1937 года шестьдесят пятым в этот день.

На основании своих исследований берусь утверждать, что не последуй арест, а затем и расстрел Николая Клюева, несмотря на все свои болезни, он мог бы еще работать и творить. В первом протоколе допроса твердой рукой поэта стоит подпись: "К сему Н.Клюев". В последнем протоколе допроса, после четырех месяцев тюрьмы, в подписи #Клюев# нет ни одной прямой линии.

То, что дело "об активной сектантской деятельности и непосредственном руководстве контрреволюционной деятельностью духовенства и церковников" было сфабриковано, подтверждается последующей реабилитацией Николая Клюева. В своем письме от 23 февраля 1936 года он писал: "В Томске есть кой-кто из милых и тоскующих по искусству людей, но я боюсь знакомства с ними из опасения, как бы наша близость не была превратно понята".

Из рассказов бывших работников НКВД удалось выяснить, что тюрьма в Томске находилась на ул. Пушкина. Расстрелы проводились, как правило, с часу до четырех часов ночи. Жилой городок для сотрудников НКВД находился на территории тюрьмы. Тех, кого везли на расстрел, вывозили на телегах или санях по три-четыре человека. Их укрывали, чтобы не было видно. Везли к ямам в сторону Каштака, там и расстреливали. Одну яму заполняли по нескольку дней. Справку оформляли, как "зароют" яму.

В Томске тогда была популярна частушка: "Я поеду на Каштак, на зелену горку. Заработаю пятак себе на махорку". Так зарабатывали на закапывании ям.

После этого рассказа становится понятным, откуда в справке о приведении в исполнение приговора в отношении Клюева появилось: "Приговор приведен в исполнение 23-25 октября 1937 года".

"Аввакумом ХХ века", "вестником Китеж-града" называли Клюева. Но все эти характеристики обращены в прошлое, а из найденных стихов встает поэт жгуче современный и необходимый нам сегодня, более того, поэт, которого нам еще предстоит услышать и понять. Вопреки всем своим хулителям, клеветникам и могильщикам он оказался не позади, а впереди времени.

Слово Николая Клюева — грозное предсказание. Рисуя, как на иконах, огненными мазками свой Апокалипсис, картины ада, проклиная от имени гибнущего крестьянства Сталина-Антихриста, он в то же время будто смотрит в сегодняшний день.

Слово Клюева — вещее, оно прорастает из живых корней славянской мистики, тайноведения. Это не стилизация под народ, а эпос. И Клюев, может быть, последний мифотворец.

Поэт, когда-то искренне воспевший Революцию и Ленина, — такого Клюева мы знали. Поэт, который проклял Революцию, когда ее знамя захватили бесы, -— такого Клюева мы узнаем сегодня. Но и это не весь Клюев.

Он слышал "звон березовой почки, когда она просыпается от зимнего сна", "скрип подземных рулей". Он страстно хотел найти путь в "Белую Индию", рай на земле... Утопия это или высшая правда?

Не будем чересчур пугаться его пророчеств: послание Николая Клюева, дошедшее до нас из темных недр НКВД, — не только грозное предостережение, но и в не меньшей степени призыв к возрождению и укреплению духа.