«Ощущение свободы, когда человек выходит из тюрьмы — наверное, самое сильное в жизни»

Павел (имя собеседника изменено по его просьбе — С.) — один из политзаключенных, которых освободили в результате переговоров Минска и Вашингтона. Из немалого срока, назначенного ему беларуским судом, наш собеседник пробыл в неволе почти два года — и считает, что ему повезло. Еще одно везение — в том, что хотя его и принудительно вывезли из страны, но с действующим паспортом.

— Так что я получаю удовольствие от жизни, — улыбается Павел в ответ на вопрос, как его состояние сейчас. — Знаете, я обожаю детективы британского писателя Ли Чайлда, и там встретил интересную мысль: что ощущение свободы, когда человек выходит из тюрьмы — наверное, самое сильное ощущение в жизни, какое вообще может случиться. Вот у меня как раз так.

В первый день после освобождения не было никаких сильных чувств, а со временем они стали расти — и теперь ощущение свободы доставляет мне огромное удовольствие. А факторы, которые мешают жить полноценной жизнью, вопросы быта, планирования на этом фоне кажутся не очень существенными.

Не могу сказать, что пришлось чему-то учиться заново. Хотя картина мира, особенно в сфере моих профессиональных интересов, конечно же, сильно изменилась.

С другой стороны, шутит наш собеседник, в заключении он вынужденно отказался от ряда вредных привычек, так что состояние здоровья «возможно, даже улучшилось». На свободе, напротив, вернулся лишний вес и пришлось пересматривать активность. Ударные нагрузки на суставы, вроде бега или баскетбола, врачи рекомендовали исключить, а вот прогулки и велосипед, решил Павел, нужно возвращать.

О медпомощи в заключении и как спасал в СИЗО уроженца Бангладеш

Расспрашиваем Павла о медицинской помощи в колонии. Беларус говорит: в его случае удавалось получить необходимые препараты, но с оговорками. И в целом медицина за решеткой далека от обычной, гражданской медпомощи и привычных нам стандартов.

— Можно было сделать анализы, рентгеновские исследования, даже какие-то узкие специалисты время от времени у нас появлялись, по предварительной записи вели прием. Но все это занимает очень много времени: месяцы и месяцы, пока дождешься результатов анализов, приема узкого специалиста, направления в республиканскую больницу ДИН для подследственных и осужденных.

Помню, что пациенты с диабетом в колонии получали инсулин, хотя и не уверен, что в оптимальных дозах. Тут еще вопрос квалификации кадров: в основном это фельдшеры, а их подход к лечению болезни очень упрощенный, например, дать обезболивающее.

А что касается срочных случаев — тут, скажем откровенно, беда. Если с человеком случается инфаркт — по всем современным стандартам он должен оказаться на операционном столе в течение часа. Боюсь, что в колонии это просто невозможно. Как и вообще все серьезные медицинские вмешательства.

Хотя в СИЗО на Володарке я принимал участие в спасении одного подозреваемого, родом из Бангладеш. У него случился сердечный приступ ночью, дежурные надзиратели достаточно быстро отреагировала, вызвали «скорую», а я выступал переводчиком, переводил на русский его симптомы и ощущения. И его действительно быстро отправили в гражданскую больницу. В колонии же — пока наденут наручники, пока найдут караул для сопровождения в больницу — больше шансов не дожить до оказания помощи…

Мой личный опыт общения с тюремной медициной достаточно позитивный. Например, я постоянно принимал препараты для контроля давления. И в колонии была возможность их получать, потому что у меня с собой были выписки с врачебными рекомендациями.

Но количество таких препаратов в медчасти, конечно, было ограничено (для контроля давления — всего один), поэтому мое привычное лекарство родные присылали в медицинских бандеролях. Это также процесс длительный и со множеством бюрократических барьеров, но пробить их все-таки удавалось.

Павел вспоминает, что смог получить справку для ношения очков и пройти минимальные осмотры. А более серьезных проблем со здоровьем удалось избежать. Особенно он радовался, что не пришлось обращаться за стоматологической помощью, которую практически все бывшие политузники называют «ужасной».

О человечности в тюрьме и поступках, «похожих на гуманизм»

Павел рассказывает, какой в 2025 году была атмосфера внутри колонии, и уточняет: во многом это зависит от конкретных людей «у руля»:

— Офицер отряда под себя создает команду из осужденных, которая его внутреннюю политику реализует в жизни.

Когда я только попал в отряд, его командир меня пригласил на беседу. Пообщались, он сказал, что считает меня достойным человеком и претензий у него ко мне нет. Судя по всему, это каскадировалось на всю цепочку управленческую.

Хотя быть в колонии и не совершить никаких нарушений — невозможно. Но за нарушения, которые были у меня, полагаю, многие из осужденных получили бы ШИЗО. А для меня все ограничилось замечанием: мол, не делайте так больше. Так что с самого начала я попал в среду не то, что бы гуманную, но без сознательного желания причинить вред, создать невыносимые условия.

— Спустя более, чем полгода — неволя вас отпустила или нет-нет, да накрывает воспоминаниями, плохими снами?

— Есть такая замечательная фраза: Don't let the old man in. Не впускать старика в себя <если хочешь оставаться молодым>. Так я старался не впускать в себя тюрьму, сознательно настраивался на это.

И сейчас — конечно, я помню, что было в заключении, но называть это глубоко травматичными воспоминаниями я бы не стал. Они не влияют ни на мой сон, ни на расположение духа. Эйфория от свободы, напротив, только усиливается.

Я убежден, что как раз все возможности свободы нужно в себя впускать, они успешно справляются с травматичными последствиями прошлого.

— Знаете о недавнем помиловании еще 15 политзаключенных?

— Да, слышал и очень рад за этих людей, хотя хотелось бы гораздо больше, безусловно. А фамилии не известны? Очень переживаю за некоторых… И конечно, считать это гуманизмом — у меня язык не повернется такое сказать.

Есть поступки, похожие на гуманизм, но боюсь, что власть в Беларуси живет не теми категориями. Скорее, это какой-то символический шаг: из ада достали нескольких жертвенных ягнят и выпустили их. Это напоминает, извините за циничное сравнение, традицию в Белом доме в честь Дня благодарения даровать жизнь одной индейке.

О соседской тревожности и литовской медицине

На вопрос про адаптацию в другой стране Павел улыбается и говорит, что для него теперь этих «других» стран много — старается чаще ездить и встречаться с друзьями, живущими в различных государствах Европы, позже собирается навестить родных в США.

— Как-то ехал в купе с польскими студентами, такие вежливые ребята — они видят, что мне сложно общаться по-польски, перешли на английский. Я еще для себя отметил, как для них это легко и органично. У нас еще в Минске мог бы такую ситуацию с натяжкой представить, но где-то в беларуской провинции (а это было как раз в провинции польской) — вряд ли.

Я поинтересовался у ребят, что они считают главной проблемой Польши на данный момент. И один ответил: то, что у их страны такой сосед, имея в виду Россию. Там вообще есть ощущение тревожности.

Хотя в других странах, скажем так, более удаленных от Украины, России и Беларуси, и насущные проблемы другие, скорее, внутренние. В частности, мои друзья, занятые в основном в сфере здравоохранения, рассказывают об особенностях той или иной системы, о недочетах, плюсах по сравнению с Беларусью. А политика как-то все больше уходит на второй план.

— Кстати, о плюсах и минусах медицины в других странах. Вы после освобождения имели дело с литовской — как впечатления?

— Проходил медкомиссии в Литве, остался доволен тем уровнем оказания медпомощи, который увидел: все быстро, профессионально, на должном уровне медико-диагностических возможностей.

И доволен вдвойне тому факту, что результат взаимодействия с литовскими специалистами здравоохранения не выявил никаких серьезных патологий, требующих врачебного вмешательства.

О будущем, солидарности и черепахолюбии

— Строю ли планы на будущее? Пока нет, отвык как-то от необходимости долговременного стратегического планирования. Сейчас больше живу, чтобы жить. Хотя в перспективе — желание вернуться в свою профессиональную сферу есть. Но будет ли оно реализовано в виде какого-то бизнес-проекта, не могу сейчас сказать.

— Если бы не прямо сейчас, но в обозримом будущем стало возможным вернуться в Беларусь, вы бы это сделали, или предпочли бы жить в европейской стране, имея возможность свободно возвращаться?

— Скорее, склоняюсь ко второй опции. Не исключаю, что в Беларуси после перемен все изменится в лучшую, гораздо лучшую сторону. Но я всегда ценил склонность общества к развитию, к прогрессу.

В мире есть страны, где можно жить, изучая ископаемых морских ежей. Беларусь, к сожалению, к этим странам не относится.

Для своих детей, внуков, чье будущее еще не определено — хотелось бы, чтобы они жили в обществе, ориентированном на развитие, и этому учились у жизни.

— Знаю, что ваша история — политическое преследование за помощь другим, за солидарность. Все произошедшее за эти годы не отбило желание помогать другим, не случилось разочарования в людях, ведь мы сильно изменились?

— Несомненно, какая-то трансформация произошла за эти годы. Иногда я шучу, что человеколюбие во мне превратилось в черепахолюбие — бывает, подумываю, не заняться ли спасением морских черепах в том или ином регионе.

— Галапагосских?

— Галапагосские далековато, Эквадор — но возможно. А вы знали, что европейцы, которые живут рядом со Средиземным морем, жалуются на обилие в море опасных медуз? И это связывают, кстати, с уменьшением количества черепах. Те объедаются целлофановыми пакетами, которые попадают в море, принимая их за медуз, после этого погибают. Разве их не стоит спасать?

Но вообще этот настрой у меня, скорее, напускной. Помогать другим людям — нет, отнюдь не пропало желание. И не обязательно только в Беларуси.

Один из моих друзей взял своеобразное шефство, оплачивает обучение нескольких детей в Африке, чтобы они могли получить образование и выбрать свой жизненный путь. Он периодически ездит в Африку как волонтер, помогает местным школам. Не исключаю, что когда-нибудь составлю ему компанию в этом деле — казалось бы, малозначимом, но с моей точки зрения, оно имеет большое значение для нашей общемировой цивилизации.

Солидарность, взаимная помощь — это то, что должно в нас быть и не ограничиваться национальными рамками. Да и видовыми, если на то пошло — не зря же меня волнует судьба черепах (смеется).