«Нам всем надо дождаться момента, когда беларусы – по обе стороны границы – смогут обнять друг друга»

Недавно в издательстве «Мяне няма» вышла книга Юли «Каждый видел этот город в каком-нибудь другом месте» — с фотографиями беларуских местечек. Юля будто сплела рефлексии беларусов, выразив их при помощи слов и фото.

Книга начинается стихотворением «Я хочу поехать в город, в котором никто не мечтает побывать». Словно проявление любви к чему-то, не очень заметному, но важному.

— Многие мечтают побывать в Париже. А мне хочется поехать в незаметные маленькие города и сделать их видимыми. Найти особенное, красивое и важное.

Это как в шумной компании, когда в сторонке стоит человек, говорит тише других, и хочется, наоборот, услышать и понять именно его. То, что само по себе не обладает возможностью обратить на себя внимание.

Юля родилась в начале 90-х недалеко от Калининграда, в российском Гусеве. Через несколько лет переехала с родителями в Мозырь. Она проникновенно пишет про местечко Барбаров, что в 70-ти километрах от Чернобыля. Там дома и могилы прабабушки и прадедушки Юли.

Барбаров (в 20-ти километрах от Мозыря) до сих пор в списке загрязненных территорий. Когда-то в деревне был дворец. А сегодня 250 жителей и брама, оставшаяся от дворцовой конструкции и отдаленно напоминающая вокзальные «ворота Минска».

— Я на самом деле не думала, что Барбаров так близко от Чернобыля... Что загрязненная территория. Скорее, пострадавшая от аварии. Мне даже выдали удостоверение, чтобы в 2010-м получить комнату в общежитии, когда поступала в Минске в Университет культуры. Такая была льгота.

Про Чернобыль в моем кругу не говорили. Единственное, бабушка, когда обсуждали, что у молодых сейчас болезней больше, вздыхала: «Всё из-за Чернобыля».     

«Мозырь особенный... Поднимаешься, спускаешься, овраги, река. Старые районы»

— В Барбарове дома семей бабушки и дедушки рядом с теми воротами-брамой. И кладбище. Недалеко от брамы, через мостик, одноэтажное продолговатое здание, единственное оставшееся из дворцовых построек. Говорили, что в те времена там располагалась конюшня. При советах в здании организовали школу.

Я много там фотографировала. Бабушкин дом прямо на берегу реки. А к нему — тропинка, через калитку, где она каждый раз нас встречала. Родное место силы, путь.

— Вы сказали, что большинство хочет в Париж. А куда хотите вы? В «город, где никто не мечтает побывать»?      

— Для меня это Мозырь, где жила 13 лет, до студенческих времен в Минске.

Мозырь особенный, у него волнистый, неровный ландшафт. Поднимаешься, спускаешься, овраги, река. Старые районы. И вряд ли многие мечтают побывать в Мозыре (улыбается).  

— Ваша книга, вышедшая в издательстве «Мяне няма», с ноября дважды становилась лидером продаж. Кто-то плачет над фото и текстами. Тутэйшы театр сделал ее игровую интерпретацию, с видео и танцами.

— Да, книга многим отзывается и трогает. Режиссер Тутэйшага тэатра Андрей Савченко сделал презентацию-интервью. Театральные зарисовки, мои стихи и фото на стенах переплетались с диалогом, который параллельно вел со мной режиссер. Необычное и очень интересное объединение жанров.

— Вы писали: «Мы с тобой во всех городах живем одинаково». После Мозыря, Минска, Львова, Познани, теперь Варшава. Что было самое тяжелое?

— То, что я не могу снимать кино в Беларуси и про Беларусь. Города, улицы, дома, люди. Кино создается из этого.

Понятно, что я и в Польше что-то могу снимать, можно всякое выдумывать, и даже пробую. Но это все не то.

Юля сняла несколько фильмов в Беларуси. В 2017-м написала сценарий и появилось «Завтра». Про серые Мозырские будни и лотерейный билет.

Фильм победил на «Лістападзе». Кастинг на главные роли прошли Юлины родители.

— Показалось, что на обложке вашей книги стоп-кадр с вашими родителями из фильма...

— Это случайные люди, которых я сфотографировала из окна автобуса, когда рано утром ехала в Барбаров. Автобус едет по проселочной дороге, останавливаясь на всяких мелких остановках. Мужчина и женщина вышли, я их щелкнула. Сейчас держу в руках книгу и понимаю, что они тоже могли быть героями фильма (улыбается).

Что касается кастинга, его не было. Я сразу знала, что главные роли для моих родителей.

— Названия ваших фильмов, снятые еще до 2020-го в Беларуси, словно предчувствие. «Завтра», «Последний день этого лета», «Драмы», короткометражка «Границы»...

— Каждое название фильма, как отдельное маленькое сообщение. Как если бы это было стихотворение из одного слова. Не хочется нарочитого и напыщенного. Нужно, чтобы оно не описывало фильм, а несло что-то свое. Атмосферу, что побуждает подумать, почувствовать.

А насчет того, предчувствовала ли я что-то, наоборот, кажется, что ничего (улыбается). Иначе, возможно, больше бы успела сделать в Беларуси.

«Хотела сказать, что они видят в нас дурачков, но, скорее всего, они попросту нас не видят»

— Я всегда верю в лучшее. Даже переехав во Львов за полтора месяца до войны, до последнего не верила, что она возможна.

Мы настолько ничего не чувствовали про это с будущим мужем, что, когда хозяин львовской квартиры сам перебрался в Польшу, — мы в это время закупали утварь и мебель в Икее. Для жизни в Украине. Он спрашивал, что мы себе думаем, а мы обживались.

И до сих пор невозможно представить, что кому-то нужно и выгодно начать войну.

— Вы писали «мне кажется, города, в которых я не живу, исчезают. Я приезжаю, туда, вижу пустые дома, фотографирую их. А вокруг люди, которые на самом деле призраки, смотрят на меня.

Одному я улыбаюсь, чтобы не понял, что я догадалась. А потом понимаю, что это я для них — призрак».

Возможно, так и с теми, кто начал войну.

— Да, они для нас призраки, а мы — для них. Хотела сказать, что они видят в нас дурачков, но, скорее всего, они попросту нас не видят. Как будто нас нет в этих домах, которые они бомбят. Потому что, если ты видишь людей в домах, то подобного ужаса не сотворишь.

— Если бы остались, смогли бы принять нынешнюю реальность? Может, и на «Беларусьфильме» работать…

— Если бы осталась, то, скорее, как партизан. Как и до 2020-го, живя и снимая своим каким-то подпольным, ни от кого не зависящим способом.

«Беларусьфильм» — такое для меня в целом исключено. Я и до 2020-го считала, что работать там без цензуры не получится.

Мне и тогда предлагали что-то снять на «Беларусьфильме», связывались по поводу участия в альманахе. Но самое лучшее современное беларуское кино снято без «Беларусьфильма».

— А на что потратили гонорар за победу на «Лістападзе»?

— А его и не было. Мне подарили диплом и статуэтку. И всё.

Казалось бы — госфестиваль. Так пусть бы в качестве приза победителю выделили грант от государства на съемку собственного фильма, без участия «Беларусьфильма». В других странах из бюджета не выделяют все средства этой отрасли лишь одной кинокомпании.

«И сильное чувство стыда поначалу. Как будто что-то ужасное совершали от моего имени»

— Война осложнила жизнь многих. Я жила в Беларуси, откуда уехала во Львов. Но родилась в России, и это указано в паспорте.

И сильное чувство стыда поначалу. Как будто что-то ужасное совершали от моего имени.

Оглядываясь понимаешь, что вещи, которые нас пугали, существовали и до 2020-го. Просто не так массово.

До 2010-го я училась в школе в Мозыре. У меня не было своего компьютера, смартфона, дома и в школе политику не обсуждали. И только поступив в университет культуры, после Плошчы-2010, я начала понимать происходящее.

Это сейчас невозможно не знать правды. Либо нужно жить без интернета и с телевизором. Какое-то время так было и со мной. Близкие не пустили на Плошчу, отговорили: «Опасно!»

У большинства беларусов, как и у меня, не было опыта жизни в свободной стране. Ни у наших родителей, ни у бабушек-дедушек. И большинство продолжало жить так, как их научило предыдущее поколение.

«В какой-то момент протеста казалось, что просто находимся в ненастоящем фильме с красивой концовкой»

— «С тех пор, как закончилось лето,

каждую ночь нам снится, как мы убегаем.

И если кто-то звонит в дверь, мы тихо сидим и не двигаемся.

Будто нас нету дома.

Вдруг мы уже проснулись?

Вдруг мы еще не проснулись…»

Что для вас 2020-й?

— Я тогда училась в киношколе, занималась проектом «Неизвестная Беларусь». В автокатастрофе погибли мои коллеги, потом протесты. Я попала в какой-то туман, жила словно в пограничном состоянии.

Как в ситуации с войной, не веря, что самое плохое возможно. Ну не будут же они всех задерживать... Ну не будут же они прям бить... Ну они не будут прям в тюрьмы сажать... И все случалось. 

Долго пыталась не поверить в серьезность ситуации и в то, насколько всё плохо. С другой стороны, никогда до конца не верила, что всё будет хорошо. Что мы выиграем.  

Защитная реакция человеческой психики. Это связано и с моим восприятием мира, как режиссера. Если я вижу сценарий с хеппи-эндом, то в него словно не веришь. Потому что хорошие герои побеждают в сказках, в жанровых фильмах. А если я хочу снять кино про жизнь, то, как минимум, сразу не будет хорошо.

В какой-то момент протеста казалось, что мы сами себя обманываем. Потому что хочется верить в хорошее. И что просто находимся в ненастоящем фильме с красивой концовкой. Когда выходят красивые люди, честные. Совершают революцию, и все получается. Сказки не случилось.

Осталось ощущение недосказанности, но пусть оно будет с надеждой. Нам всем еще надо дожить, дождаться момента, когда беларусы – по обе стороны границы – наконец смогут обнять друг друга. И сохранить самое ценное друг для друга.

Помню, мама покрасила калитку в Барбарове, что ведет к дому бабушки. И я так расстроилась: «Мама, зачем? Я ведь там еще снимать буду!» А она уже не такая...

Если бы знала, упросила бы ничего не менять. Потому что эту калитку я когда-то непременно приеду снимать в своем новом фильме про Беларусь. И она мне нужна именно в том самом виде.