«Месяц в СИЗО КГБ провёл с заместителем мэра Минска»

Бывший политзаключённый Андрей Гайдуков рассказал Еврорадио о давлении в колонии, о том, как переписывался с сотрудником КГБ, и о своих ближайших планах.

Андрея Гайдукова сотрудники КГБ задержали 8 ноября 2012 года и поместили в следственный изолятор КГБ. Его обвинили в сборе информации для иностранной разведки. 1 июля 2013 года его осудили по уголовной статье "Покушение на установление сотрудничества со спецслужбой, органом безопасности или разведывательным органом иностранного государства" на 1,5 года лишения свободы.

— Думали уже, чем дальше будете заниматься, какие планы?

— О том, чем буду заниматься, я думал последние несколько месяцев заключения. Сначала я буду с семьёй, первые несколько месяцев я буду в Беларуси, постараюсь восстановить силы и здоровье, реабилитироваться и пройти все медосмотры, встретиться с друзьями и родственниками. А что касается конкретных планов, то пусть это пока останется без ответа.

— Будете продолжать общественную или политическую деятельность?

— Что касается общественной деятельности, то мои соратники не сделали то, что нами было запланировано — мы должны были зарегистрироваться через три дня после моего задержания. Таким образом, что теперь с "Союзом молодых интеллектуалов" я не знаю — он развалился или нет. Но он так и не был зарегистрирован. Правда, в ближайшее время я ничего в этом направлении и не смогу сделать в этих условиях. Фактически, за это меня и посадили. Я же хочу ближайшее время побыть со своей семьёй. Что будет через несколько месяцев, я вам сегодня не могу сказать.

— Планов уехать из страны нет?

— В ближайшие полгода точно не планирую. Я это и кагэбэшникам говорил. Кстати, мне превентивный надзор дать не смогли. Дело в том, что моя статья считается "не представляющей большой общественной опасности" и в таком случае МВД надзор не даёт.

— Вы свободный от милицейского надзора человек?

— В ночь, когда меня повезли в колонию из витебского СИЗО после рассмотрения моей кассационной жалобы Верховным судом, ко мне приходил оперативник КГБ, который от имени фонда посольства США вёл со мной переписку, и сказал, что они меня ставят на свой профилактический надзор. Причём, по нескольким категориям. Так что, надзор за мной будет и, думаю, он и сейчас осуществляется.

— Вас называли шпионом, вас признали политзаключённым — как вы относитесь к обоим "статусам", считаете ли себя шпионом? А политзаключённым?

— Что касается шпионажа, то это вообще совсем другая статья — 358. По ней меня никогда не обвиняли, меня обвиняли в "покушении на угрозу нацбезопасности и свержения конституционного строя". В деле ни секретов государственных, ни коммерческих, ни каких-то инструкций, касающихся "Нафтана", о чём мне рассказывали адвокаты и о чём я читал в газетах — ничего этого не было, никаких документов на этот счёт. Я в этом не обвинялся.

Первоначально КГБ хотел "загрузить" нечто вроде революционной организации, которая хочет всё перечисленное свершить. Ко всему, допрашивали меня по поводу взрыва 11 ноября 2012 года в Витебске. И это хотели повесить на нашу организацию, на меня. У них этого не получилось. Арестован я был по той же статье, по которой и осуждён. И меня после ареста должны были через трое суток освободить.

Я так понимаю, что меня арестовали с желанием, чтобы я написал то, что они хотят, и тогда бы меня отпустили. На это не пошёл, и получается, что на третьи сутки мне обвинение переквалифицировали на "покушение на измену, угрозу нацбезопасности, дестабилизация социально-политической обстановки" и так далее. На суде произошла обратная переквалификация, и в результате мне присудили 1,5 года.

— Странная суета ...

— Вообще за это не сажают! Просто переписка и всё... Фактически, всё это я считаю провокацией. Я это заявлял и во время следствия, и на суде. Этот вопрос задавался представителю КГБ на суде, но на такие вопросы он отвечал: "Я не знаю, я не помню". А что до политзаключённого... Внимание общественности пошло мне на пользу, и что-то ещё подтасовывать они боялись, на более серьёзном уровне.

Поэтому, это обвинение с меня и сняли. И та моральная поддержка, которую я видел в письмах со свободы, она очень сильно помогает. И это внимание общественности привело к более пристальному вниманию ко мне со стороны МВД и других органов, которые принимают участие в надзоре за осуждёнными.

— Была опубликована якобы ваша переписка с неким американским фондом, что и подавалось как главное доказательство вашей антигосударственной деятельности. Такие письма действительно существовали, вы их писали?

— Еще раз, никаких секретов там не было. КГБ хотел нам "загрузить" нечто похожее на то, чем сейчас в Украине занимается "Правый сектор". Что касается переписки, то я не видел, что там было опубликовано. Адвокаты говорили, что якобы часть сметы. У меня была переписка, как я думал, с представителем фонда посольства США. Для молодых общественных организаций поиск финансирования для своей деятельности — нормальная практика. И мы подавали запросы во многие организации.

А потом пришёл ответ от этой организации. Так мы думали, что от этой. И в ходе этой переписки у нас постоянно уточняли, что у нас за организация, что там есть о нарушении прав человека и так далее. И потом эту информацию КГБ в обвинении назвал "аналитическим отчётом". Пока не поняли, что все эти "аналитические отчеты" — ни что иное как нарушение прав человека, ими и совершённое. И они заменили термин на "информация".

Потом в КГБ поняли, что они не могут признать за правду все свои действия, и в результате дело начало разваливаться. Они поняли, что что-то с этим надо делать, и поэтому на суд я пришёл с обвинениями в "покушении на измену государству в форме угрозы национальной безопасности" и так далее.

— Таким образом, вы переписывались не с фондом американского посольства, а...

— ...А с представителем КГБ, который ответил мне, как я думал, от имени фонда. Но потом КГБ говорил, что ответ был от имени разведки. Таким образом, КГБ ответил на один из писем нашей переписки, и началось... Они у нас интересовались конкретной информацией, а потом всё, что касалось нарушений в Беларуси, на суде представили как то, "что может быть использовано против... политического имиджа страны" и так далее.

— Применялось ли в отношении вас физическое давление?

— Да. Это и "растяжка", и пребывание в холодном помещении, когда на улице минусовая температура и в камере около 0. Моральное и психологическое давление у них отработано досконально. И всё это пытались применять ко мне.

— Какое отношение к вам было со стороны осуждённых и со стороны администрации?

— Со стороны осуждённых везде отношение было хорошее — не то, что со стороны администрации. Ко всему, в СИЗО витебского КГБ давление ко мне применялось постоянно и без перерыва. И цензура — до меня не доходили письма, не пускали ко мне неделями адвоката, нарушая таким образом Конституцию. В 19 колонии было спокойнее. Там мне сразу сказали: "Если ты будешь сидеть спокойно, то спокойно отбудешь свой срок".

Не вытерпел: всё равно разговаривал с людьми, собирал информацию о том, как нарушаются права, кто за что сидит, и в своё время это всё я передам правозащитникам. А вот в исправительную колонию №3 я приехал конкретно "под пресс". По приезду я иду на карантин и сразу после него — в ШИЗО. Пока я там, у меня проводят обыск, что-то из вещей исчезает, какие-то мои жалобы.

— Были попытки вас завербовать?

— Что значит, завербовать? Ещё в СИЗО КГБ ко мне постоянно приходили неизвестные люди и предлагали варианты "сделки со следствием", по которым я даю информацию "с их листов" и тогда меня отпускают. Но это до такой степени смешно было сделано, что даже нельзя было эти предложения обсуждать.

— Вам приходили письма от лидеров оппозиции, правозащитников, зарубежных политиков?

— От представителей оппозиции и правозащитников я получил несколько писем... Уверен, что их было больше, но цензура их не пропустила. В основном, я получал письма от простых людей. В СИЗО КГБ был месяц, в течение которого я не получил ни одного письма. Что-то, что касается позиции правозащитников, я читал в газетах.

— В течение определенного времени правозащитники опасались признавать вас политзаключённым, вас такая позиция не обижала?

— Это были обоснованные и правильные предостережения. Существуют политические риски, и любые основания зацепить оппозицию или правозащитников используются. А они действительно не знали нюансов — дело же закрыто. По окончании дела все адвокаты были под подпиской о неразглашении, свидетели — тоже.

И поэтому правозащитников я понимаю, им нельзя допускать политических потерь в сегодняшних условиях. И так всё не очень хорошо, не надо давать этой власти дополнительные козыри против себя. Поэтому я нормально к этому отношусь.

— Были люди, которые отвернулись от вас в результате всех этих событий?

— Из тех, кто был мне близок, от меня никто не отвернулся. Что касается друзей, то тут я узнаю со временем: кто писал, а кто нет, чьи письма просто не пропустила цензура. Но из тех людей, чьё мнение для меня важно, никто от меня не отвернулся, все только поддерживали и помогали.

— Что было самым трудным и сложным за время заключения?

— Сложнее всего было в СИЗО КГБ. Если не пускают адвоката, и ты не знаешь, что с тобой будет завтра. Если постоянно приходят какие-то люди, которые не представляются — кто-то угрожал, кто-то пугал, кто-то что-то своё доводил. Именно там был самый напряжённый период. Их задача была меня морально сломать. Но они и к другим людям, с другими статьями также относились. Надеюсь, что этот сложный период я пережил нормально.

— С какими интересными людьми пришлось встретиться?

— Последних дней 30 в СИЗО КГБ я просидел вместе с Игорем Васильевым, заместителем председателя Мингорисполкома. У него были проблемы со здоровьем, но его прессовали ещё больше, чем меня — требовали признания вины. Кажется, он так вину и не признал. Это чиновник, который работал на президента, попал за решётку, но всё равно постоянно говорил: "Президент разберётся". Судя по всему, они так и не разобрались. Потом я читал в газете, что его посадили. Были и другие интересные встречи, но этот человек был самый известный.